Байки из Митрича

В ряду русских прозаиков цинкового века (так мы условно называем литераторов, чей творческий расцвет пришелся на начало нашего века) Митрич стоит несколько обособленно. Многие критики вообще отказывают Митричу в праве называться литератором, хотя, как мы увидим, это мнение мягко говоря наивно.

Напомним, что творческий гений Митрича полнее всего раскрылся в жанре абсурдной миниатюры. Хотя до сих пор предпринимаются попытки объединить тысячи созданных им произведений в более крупные формы (см. например работу [Неяглов, 6]), любые обобщения неизбежно приводят нас к краху — Митрич не выдерживает романизации.

Все упомянутые нами попытки — следствие одного распространенного заблуждения, банального, как и все распространенное, но от этого не менее странного. Считается, что в прозе Митрича действует единый лирический герой. Русской критической школе безусловно сложно отойти от традиции наполнения персонажа сверхсоциальным смыслом, назначения ему литературных отцов, сыновей, внуков и других отпрысков — практика, скомпрометировавшая себя уже с модернизма и совершенно неприменимая к постмодернизму.

Версия о существовании лирического героя Митрича основана на намеренном лингвистическом сходстве митричевских миниатюр. «Один чувак» и его темная сераль — «чатег» — считаются линией, объединяющей миниатюры в плотный узел событий и оценок, у которых должен быть (ведь не может же быть иначе!) общий смысл. Но мы постараемся показать, что в миниатюрах Митрича действуют не только разные чуваки, но даже и разные чатеги.

В скобках можно отметить, что филологический анализ может стать только подспорьем для стройной культурологической системы аргументов, поскольку сам по себе определяет лишь жанр. Чем, в самом деле, фраза «один чувак пришел в чатег» в творчестве Митрича отличается от какого-нибудь «жили были дед и баба»? И разве мы имеем право отказывать Митричу в разнообразии мотивов и тем его миниатюр, основываясь лишь на (повторимся, намеренно выполненном) рефрене?

Итак, чувак и его чатег. Очень часто чувак противостоит чатегу, причем не совпадают не только их конкретные позиции, но даже их самость. Чувак — индивидуален; чатег — обезличен. Чувак всегда один («…и говорит я известный блоггер»), чатег всегда множественнен («А ему говорят чувак у тебя сертификат есть»). Чувак протестует против чатега, уже зайдя в него; чатег оскорблен не столько мнением чувака по конкретным вопросам, сколько самим фактом противопоставления мнения одного мнению обобщенных многих. Чатег не принимает (и не может принять) чувака, поскольку противен самой его природе!

Чаще всего сюжет миниатюры строится на реплике чувака и ответной реплике чатега. Последнее слово всегда остается за чатегом, хотя читатель чувствует, что чувак не сломлен. Где-то там, за кадром (в другом чатеге?), чувак будет продолжать говорить о своем. Почему-то критики склонны полагать, что чатег неизменно побеждает, или порабощает чувака. Так ли это? Вот одна из самых ярких миниатюр, думаю, что внимательный читатель очень хорошо ее помнит: «Один чувак пришол в чятег и говорит я тот-кого-нельзя-называть я согласился поработить ваш чятег теперь я тут главный. А ему говорят чувак ты дурак штоле ты сначала пришли смску на номер 3232 у нас тут для таких как ты монетизация.»

На наш взгляд, совершенно ясно, что чувак не будет посылать смску. Что же это, как не простая болтология? Чувак готов к действию, он активен, в нем явно видно мужское начало, вообще характерное для всей прозы Митрича. Но чем ему отвечает чатег? Монетизация? Чтобы лучше понять Митрича, нужно мысленно вернуться в начало двадцать первого века. Сейчас мы прекрасно понимаем, что монетизации не существует, тогда же это было что-то вроде ироничного мифа, джойсовского Улисса, кабинетной выдумкой группы интернет-профессионалов. Так кто же остается в выигрыше? Чатег, из последних сил цепляющийся за свои убеждения, или чувак, пришедший с конкретной, ясной мыслью? Так мы видим еще один конфликт: творческого, независимого ума с консервативностью старого общества.

Совсем другим чувак предстает нам в самой противоречивой миниатюре Митрича. Позволим себе привести ее целиком: «Один чувак пришол в чятег и говорит у меня на лице порох я умею смеяться и шутить над собой. Делаю людей счастливыми. Три раза в день после еды. Если найду.» Некоторые критики считают, что развитие митричевской мысли заметно в более новых миниатюрах, где вместо чувака может участвовать девочка, а также в «микроатюре» (по меткому выражению Моэ) «Питер, пакапака». Мы скорее склонны приписывать эти флуктуации психозу, медленно развивавшемуся у Митрича на закате его творческого пути. Но монолог чувака — совсем другое дело.

Обратите внимание, что чатег не отвечает чуваку. В самом пронзительном своем произведении Митрич наконец ставит главный вопрос: существует ли чатег вообще? Или это плод воображения чувака? Чувак приходит в чатег… но чатега больше нет. Есть один чувак, слившийся с чатегом, вобравший в себя все его свойства. Чувак и чатег стали одним и тем же. И разве можно сказать, что активный чувак из миниатюры «тот-кого-нельзя-называть», или чувак-«образованщина» из явного подражания Солженицину «интересует ваше экспертное мнение по вопросу русского языка» и этот одинокий, экзистенциально-саркастичный чувак — один и тот же персонаж? Со всей определенностью нет.

Чувак вместе с Митричем последовательно проходит стадии интеллектуального и социального развития и в конце переходит к чистой духовности. Способен ли обычный человек на такое? Разве что ницшеанский человек. И Митрич очень хорошо демонстрирует нам сверхчеловечность чувака (или его аватаров — здесь есть простор для интерпретаций), замыкая его в вечный цикл борьбы с чатегом, из которого он, в конце концов, не выходит ни победителем, ни проигравшим. Большое спасибо за внимание.

Дмитрий Неяглов